Неточные совпадения
— То зачем же ее преследовать, тревожить, волновать ее воображение?.. О, я тебя хорошо знаю! Послушай, если ты хочешь, чтоб я тебе верила, то приезжай через неделю
в Кисловодск; послезавтра мы переезжаем туда. Княгиня
остается здесь
дольше. Найми квартиру рядом; мы будем жить
в большом доме близ источника,
в мезонине; внизу княгиня Лиговская, а рядом есть дом того же хозяина, который еще не занят… Приедешь?..
— Но позвольте, позвольте же мне, отчасти, все рассказать… как было дело и…
в свою очередь… хотя это и лишнее, согласен с вами, рассказывать, — но год назад эта девица умерла от тифа, я же
остался жильцом, как был, и хозяйка, как переехала на теперешнюю квартиру, сказала мне… и сказала дружески… что она совершенно во мне уверена и все… но что не захочу ли я дать ей это заемное письмо,
в сто пятнадцать рублей, всего что она считала за мной
долгу.
Одним словом, я достиг всего, а моя барыня
оставалась в высшей степени уверена, что она невинна и целомудренна и исполняет все
долги и обязанности, а погибла совершенно нечаянно.
Что касается дороги через Верхлёво и моста, то, не получая от вас
долгое время ответа, я уж решился с Одонцовым и Беловодовым проводить дорогу от себя на Нельки, так что Обломовка
остается далеко
в стороне.
Она обратила на него взгляд, полный ужаса. У ней
оставался всего полтинник, а до первого числа, когда братец выдает деньги,
осталось еще десять дней.
В долг никто не дает.
— Не знаю, как и благодарить вас, — говорил Обломов, глядя на нее с таким же удовольствием, с каким утром смотрел на горячую ватрушку. — Очень, очень благодарен вам и
в долгу не
останусь, особенно у Маши: шелковых платьев накуплю ей, как куколку одену.
Обломов понял,
в какие тиски попал он, когда все, что присылал Штольц, стало поступать на уплату
долга, а ему
оставалось только небольшое количество денег на прожиток.
Говорят, его кто-то недавно побил, но он
в долгу не
остался:
в одной темной статейке, тиснутой
в одном темном журнальце, он намекнул, что побивший его — трус.
Хотя я не совсем был с ним согласен, однако ж чувствовал, что
долг чести требовал моего присутствия
в войске императрицы. Я решился последовать совету Зурина: отправить Марью Ивановну
в деревню и
остаться в его отряде.
Шинкарка никаким образом не решалась ему верить
в долг; он хотел было дожидаться, авось-либо придет какой-нибудь набожный дворянин и попотчует его; но, как нарочно, все дворяне
оставались дома и, как честные христиане, ели кутью посреди своих домашних.
А при аресте,
в Мокром, он именно кричал, — я это знаю, мне передавали, — что считает самым позорным делом всей своей жизни, что, имея средства отдать половину (именно половину!)
долга Катерине Ивановне и стать пред ней не вором, он все-таки не решился отдать и лучше захотел
остаться в ее глазах вором, чем расстаться с деньгами!
И вот единственно по
долгу службы и по социальному моему положению я принужден был задавить
в себе хороший момент и
остаться при пакостях.
И
в нашей литературе указывали на то, что немцы обнаружили не только жестокость и волю к господству и насилие, но и чувство
долга, патриотизм, огромную самодисциплину, способность к самопожертвованию во имя государства, что само зло делают они,
оставаясь верными моральному категорическому императиву.
Это был тот самый Шенбок, который тогда заезжал к тетушкам. Нехлюдов давно потерял его из вида, но слышал про него, что он, несмотря на свои
долги, выйдя из полка и
оставшись по кавалерии, всё как-то держался какими-то средствами
в мире богатых людей. Довольный, веселый вид подтверждал это.
Шенбок пробыл только один день и
в следующую ночь уехал вместе с Нехлюдовым. Они не могли
дольше оставаться, так как был уже последний срок для явки
в полк.
— Вы мне нужны, — шептала она: — вы просили мук, казни — я дам вам их! «Это жизнь!» — говорили вы: — вот она — мучайтесь, и я буду мучаться, будем вместе мучаться… «Страсть прекрасна: она кладет на всю жизнь
долгий след, и этот след люди называют счастьем!..» Кто это проповедовал? А теперь бежать: нет!
оставайтесь, вместе кинемся
в ту бездну! «Это жизнь, и только это!» — говорили вы, — вот и давайте жить! Вы меня учили любить, вы преподавали страсть, вы развивали ее…
Выли и «вечные ляпинцы». Были три художника — Л., Б. и X., которые по десять — пятнадцать лет жили
в «Ляпинке» и
оставались в ней
долгое время уже по выходе из училища. Обжились тут, обленились. Существовали разными способами: писали картинки для Сухаревки, малярничали, когда трезвые… Ляпины это знали, но не гнали: пускай живут, а то пропадут на Хитровке.
Старик Щербаков был истинным другом актеров и
в минуту безденежья, обычно к концу Великого поста, кроме кредита по ресторану, снабжал актеров на дорогу деньгами, и никто не
оставался у него
в долгу.
В письме к П.
В. Нащокину А. С. Пушкин 20 января 1835 года пишет: «Пугачев сделался добрым, исправным плательщиком оброка… Емелька Пугачев оброчный мой мужик… Денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я
в долг, то ничего и не
остается у меня за пазухой и все идет на расплату».
У местного манзовского населения сильно развито внимание к путнику. Всякий прохожий может бесплатно прожить
в чужой фанзе 3 суток, но если он
останется дольше, то должен работать или уплачивать деньги за харчи по общей раскладке.
— Скоро? Нет, мой милый. Ах какие
долгие стали дни!
В другое время, кажется, успел бы целый месяц пройти, пока шли эти три дня. До свиданья, мой миленький, нам ведь не надобно долго говорить, — ведь мы хитрые, — да? — До свиданья. Ах, еще 66 дней мне
осталось сидеть
в подвале!
Ведь я понимала, что мое присутствие
в мастерской нужно только на час, на полтора, что если я
остаюсь в ней
дольше, я уж беру на себя искусственное занятие, что оно полезно, но вовсе не необходимо для дела.
Остается вопрос: какова же религиозная природа этой общественности,
в которой этика видит лишь материал для
долга, косный и непросветленный объект для применения категорического императива?
— Так и началось. Папенька-то ваш, знаете, какой, — все
в долгий ящик откладывает; собирался, собирался, да вот и собрался! Все говорили, пора ехать, чего ждать, почитай,
в городе никого не
оставалось. Нет, все с Павлом Ивановичем переговаривают, как вместе ехать, то тот не готов, то другой.
Кетчер махал мне рукой. Я взошел
в калитку, мальчик, который успел вырасти, провожал меня, знакомо улыбаясь. И вот я
в передней,
в которую некогда входил зевая, а теперь готов был пасть на колена и целовать каждую доску пола. Аркадий привел меня
в гостиную и вышел. Я, утомленный, бросился на диван, сердце билось так сильно, что мне было больно, и, сверх того, мне было страшно. Я растягиваю рассказ, чтоб
дольше остаться с этими воспоминаниями, хотя и вижу, что слово их плохо берет.
Теоретически освобожденный, я не то что хранил разные непоследовательные верования, а они сами
остались — романтизм революции я пережил, мистическое верование
в прогресс,
в человечество
оставалось дольше других теологических догматов; а когда я и их пережил, у меня еще
оставалась религия личностей, вера
в двух-трех, уверенность
в себя,
в волю человеческую.
Лицо ее было задумчиво,
в нем яснее обыкновенного виднелся отблеск вынесенного
в прошедшем и та подозрительная робость к будущему, то недоверие к жизни, которое всегда
остается после больших,
долгих и многочисленных бедствий.
У меня
осталось отталкивающее воспоминание о генералах
в лентах и звездах, которые ходили
в церковь по
долгу службы.
За
долгие годы нашего общения Маритен очень изменился, но он всегда
остается томистом, он приспособляет новые проблемы к томизму и томизм к новым проблемам, он,
в сущности, модернист
в томистском обличии.
Нужно признать характерным свойством русской истории, что
в ней
долгое время силы русского народа
оставались как бы
в потенциальном, не актуализированном состоянии.
Вот как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения, будет молить себе конца, и не будет ему казни, но жизнь
останется ему
в казнь, как теперь смерть; когда не будет бессмысленных форм и обрядов, не будет договоров и условий на чувства, не будет
долга и обязанностей, и воля будет уступать не воле, а одной любви; когда не будет мужей и жен, а будут любовники и любовницы, и когда любовница придет к любовнику и скажет: „я люблю другого“, любовник ответит: „я не могу быть счастлив без тебя, я буду страдать всю жизнь, но ступай к тому, кого ты любишь“, и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет
остаться с ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
После короткого отдыха у туземцев на Кусуне я хотел было идти дальше, но они посоветовали мне
остаться у них еще на день. Удэгейцы говорили, что после
долгого затишья и морочной погоды надо непременно ждать очень сильного ветра. Местные китайцы тоже были встревожены. Они часто посматривали на запад. Я спросил,
в чем дело. Они указали на хребет Кямо, покрытый снегом.
Когда отец твой умер, на заводах не было ни копейки
долгу;
оставались еще кой-какие крохи
в бумагах да прииски.
В половодовском кабинете велась
долгая интимная беседа, причем оба собеседника
остались, кажется, особенно довольны друг другом, и несколько раз,
в порыве восторга, принимались жать друг другу руки.
А когда Антонида Ивановна намекнула ей, что вполне рассчитывает на ее скромность и постарается не
остаться у нее
в долгу, Хина даже прослезилась от умиления.
Все, знавшие Ечкина, смеялись
в глаза и за глаза над его новой затеей, и для всех
оставалось загадкой, откуда он мог брать денег на свою контору. Кроме
долгов, у него ничего не было, а из векселей можно было составить приличную библиотеку. Вообще Ечкин представлял собой какой-то непостижимый фокус. Его новая контора служила несколько дней темой для самых веселых разговоров
в правлении Запольского банка, где собирались Стабровский, Мышников, Штофф и Драке.
— Не беспокойся,
в долгу не
останусь… ха-ха! Не знал, за что бить-то.
Ну, да один-от день еще, пожалуй, ничего, авось Бог милостив, а ежели
дольше останешься в Комарове, к Ермилу Матвеичу переходи, там дело безопаснее.
Оставалось восьмилетней Палаше после родителя-тысячника завидное для крестьянского быта именье: большой новый дом, и
в нем полная чаша; кроме того, товару целковых тысячи на полторы, тысяча без малого
в долгах да тысячи две
в наличности.
— Матушка прошлой весной померла, а отец еще до нее помер. Матушкину деревню за
долги продали, а после отца только ружье
осталось. Ни кола у меня, ни двора. Вот и надумал я: пойду к родным, да и на людей посмотреть захотелось. И матушка, умирая, говорила: «Ступай, Федос,
в Малиновец, к брату Василию Порфирьичу — он тебя не оставит».
Лихонин и Ярченко не захотели
остаться у него
в долгу. Началась попойка. Бог знает каким образом
в кабинете очутились вскоре Мишка-певец и Колька-бухгалтер, которые сейчас же запели своими скачущими голосами...
Дальше упоминалось о том, что расплата производится при помощи марок, которые хозяйка выдает проститутке по получении от нее денег, а счет заключается
в конце каждого месяца, И наконец, что проститутка во всякое время может оставить дом терпимости, даже если бы за ней
оставался и
долг, который, однако, она обязывается погасить на основании общих гражданских законов.
За обедом Патап Максимыч был
в добром расположении духа, шутки шутил даже с матушкой Манефой. Перед обедом долго говорил с ней, и та успела убедить брата, что никогда не советовала племяннице принимать иночество. Больше всего Патап Максимыч над Фленушкой подшучивал, но та сама зубаста была и, при всей покорности,
в долгу не
оставалась. Настя молчала.
Долго шла меж приятелей веселая беседа… Много про Керженски скиты рассказывал Патап Максимыч, под конец так разговорился, что женский пол одна за другой вон да вон. Первая Груня,
дольше всех Фленушка
оставалась. Василий Борисыч часто говорил привычное слово «искушение!», но
в душе и на уме бродило у него иное, и охотно он слушал, как Патап Максимыч на старости лет расходился.
— И то надо будет, — отозвался Трифон. — То маленько обидно, что работницей
в дому меньше станет: много еще Паранька родительского хлеба не отработала. Хоть бы годок, другой еще пожила. Мать-то хилеть зачала, недомогает… Твое дело отделенное, Савелью до хозяйки
долга песня, а без бабы какое хозяйство
в дому!.. На старости лет
останешься, пожалуй, один, как перст — без уходу, без обиходу.
«Идей»
в теперешнем смысле они не имели, книжка не владела ими, да тогда и не было никаких «направлений» даже и у нас, гимназистов. Но они все же любили читать и,
оставаясь затворницами, многое узнавали из тогдашней жизни. Куклами их назвать никак нельзя было. Про общество, свет, двор, молодых людей, дам, театр они знали гораздо больше, чем любая барышня
в провинции, домашнего воспитания.
В них не было ничего изломанного, нервного или озлобленного своим
долгим институтским сидением взаперти.
Оба рано выступили
в печати: один — как лирический поэт, другой — как автор статей и беллетристических произведений. Но ссылка уже ждала того, кто через несколько лет очутился за границей сначала с русским паспортом, а потом
в качестве эмигранта. Огарев
оставался пока дома — первый из русских владельцев крепостных крестьян, отпустивший на волю целое село; но он не мог
оставаться дольше в разлуке со своим дорогим"Сашей"и очутился наконец
в Лондоне как ближайший участник"Колокола".
Вечер
в Театральном училище — во всей моей
долгой драматической карьере —
останется единственным. Больше, даже и
в слабой степени, он нигде не повторялся.
В 1873 году скончался мой отец. От него я получил
в наследство имение, которое — опять по вине"Библиотеки" — продал. По крайней мере две трети этого наследства пошли на уплату
долгов, а остальное я по годам выплачивал вплоть до 1886 года, когда наконец у меня не
осталось ни единой копейки
долгу, и с тех пор я не делал его ни на полушку.
Испания! До сих пор эта страна
остается в моей памяти как яркая страница настоящей молодости. Мне тогда еще не было полных 29 лет. И я искренно упрекаю себя
в настоящий момент за то, что я не то что вычеркнул ее из своей памяти, а не настолько сильно влекся к ней, чтобы еще раз и на более
долгий срок пожить
в ней.